Павел Быркин / РИА Новости / Спутник / IMAGO / SNA / Scanpix / LETA
После начала масштабных блокировок в интернете и давления на VPN‑сервисы в России власть впервые за долгое время столкнулась с заметным раздражением даже среди тех, кто прежде ее не критиковал. На фоне войны с Украиной все больше людей задумываются об эмиграции, а политические аналитики говорят о возможном внутреннем расколе в правящей элите.
Татьяна Становая
Крушение привычного цифрового уклада
За последнее время накопилось немало признаков того, что у российского политического режима начинаются системные проблемы. Многолетний рост запретов давно воспринимался как нечто само собой разумеющееся, но в последние недели нововведения посыпались с такой скоростью, что к ним попросту не успевают адаптироваться. Все чаще они напрямую бьют по повседневной жизни людей.
За два десятилетия общество привыкло к удобной цифровой инфраструктуре. Да, кому‑то она казалась «цифровым ГУЛАГом», но взамен предоставляла быстрый и относительно качественный доступ к услугам и товарам. Даже военные ограничения долгое время серьезно не разрушали эту систему: блокировка отдельных зарубежных соцсетей не слишком повлияла на привычки большинства пользователей, многие продолжили пользоваться любимыми сервисами через VPN и переключались между мессенджерами.
Теперь же за считаные недели привычный цифровой мир начал рассыпаться. Сначала участились продолжительные сбои мобильного интернета, затем под блокировку попал один из ключевых мессенджеров, что сопровождалось активным продвижением госприложения MAX. Затем власти принялись за массовое ограничение VPN‑сервисов. Телевидение заговорило о пользе «цифрового детокса» и живого общения, но подобная риторика плохо воспринимается в стране, где повседневность давно стала цифровой.
Политические последствия этих решений до конца не ясны даже внутри самой государственной системы. Курс на жесткие интернет‑ограничения формируется силовыми структурами, прежде всего ФСБ. У подобной политики нет полноценного политического сопровождения, а непосредственные исполнители нередко сами относятся к этим мерам критически. Над всем этим стоит Владимир Путин, который, судя по публичным действиям, не вникает в технические детали, но последовательно одобряет ужесточение.
В результате курс на форсированные блокировки сталкивается с пассивным саботажем на средних уровнях власти, открытой критикой даже от заведомо лояльных фигур и растущим недовольством бизнеса, местами переходящим в панику. Эту картину дополняют крупные и регулярные технические сбои, когда элементарные действия — например, оплата банковской картой — внезапно становятся невозможными.
Кто именно отвечает за произошедшие перебои, еще предстоит выяснять, но для рядового гражданина вывод очевиден: интернет то не работает, то работает с перебоями, сообщения и видео не отправляются, звонки обрываются, VPN постоянно «падает», банковской картой ничего не оплатить, деньги не снять. Власти устраняют отдельные сбои, но у людей остается ощущение нестабильности и постоянной угрозы.
Недовольство накануне выборов
Все это нарастает всего за несколько месяцев до выборов в Госдуму. Исход кампании в терминах «победы власти» вряд ли вызывает сомнения у организаторов. Но перед ними встает другая проблема: как провести голосование без видимых сбоев, если информационное пространство становится все менее управляемым, а ключевые рычаги реализации непопулярных решений находятся в руках силовиков.
Кураторы внутренней политики заинтересованы в продвижении мессенджера MAX и финансово, и политически. Однако они привыкли к автономному телеграм‑пространству: к сложившимся там сетям, неформальным правилам и механизмам влияния. Практически вся электоральная и информационная коммуникация выстроена именно вокруг Телеграма.
MAX, напротив, полностью прозрачен для спецслужб. Любая информационная и политическая активность в этом госмессенджере, нередко переплетенная с коммерческими интересами, легко контролируется. Для представителей власти использование такой платформы означает не просто привычную координацию с ФСБ, а качественно новый уровень собственной уязвимости — в том числе в аппаратных конфликтах.
Когда государственная «безопасность» подрывает частную
Силовики постепенно подминали под себя внутреннюю политику и раньше, но формально за выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок администрации во главе с Сергеем Кириенко, а не профильные подразделения ФСБ. При всей нелюбви к зарубежным интернет‑сервисам, аппаратчики, курирующие политику, раздражены тем, как силовые структуры ведут «борьбу» с ними.
Кураторов внутренней политики беспокоит прежде всего непредсказуемость происходящего и сокращение их влияния на политический процесс. Решения, которые определяют отношение населения к власти, все чаще принимаются в обход этих людей. К этому добавляется неопределенность военных планов России в Украине и непредсказуемые дипломатические маневры, усиливающие ощущение хаоса.
В такой ситуации становится неясно, как именно готовить выборы, если новый крупный сбой связи или неожиданный запрет в интернете способен в любой момент резко изменить общественные настроения, а сама кампания может проходить в условиях либо «мира», либо обострения войны. В подобных обстоятельствах центр тяжести смещается к чистому административному принуждению, где идеология и работа с нарративами отступают на второй план. Это автоматически уменьшает вес тех, кто привык управлять именно смысловым и медийным контуром.
Война дала силовым структурам широкий карт‑бланш продавливать нужные им решения под флагом «безопасности» в самом широком понимании. Но все чаще эта общая, абстрактная безопасность достигается ценой подрыва конкретной, частной. Безопасность государства в официальном дискурсе обеспечивается за счет снижения безопасности прифронтовых регионов, бизнеса и бюрократии.
Во имя цифрового контроля отключаются каналы связи, которые жизненно важны для жителей приграничных территорий, чтобы вовремя получать оповещения об обстрелах. На тех же ограничениях спотыкаются военные, которые сталкиваются с проблемами связи. Мелкий и средний бизнес теряет возможность выживать без рекламы и онлайн‑продаж. Даже задача провести пусть и несвободные, но достаточно убедительные выборы — казалось бы, ключевой вопрос для сохранения режима — оказывается вторичной по сравнению со стремлением установить тотальный контроль над интернетом.
Таким образом складывается парадокс: не только общество, но и разные сегменты самой власти начинают чувствовать себя менее защищенными именно из‑за постоянного расширения государственного контроля. За годы войны в системе практически не осталось противовесов ФСБ, а роль президента постепенно смещается к позиции наблюдателя, который не мешает «профессионалам».
Публичные заявления Владимира Путина о запретах и рисках, связанных с использованием того же Telegram, показывают, что силовые ведомства получили карт‑бланш на новые ограничения. Те же заявления одновременно выдают, насколько президент далек от деталей цифровой сферы, не понимает ее тонкостей и не стремится разбираться в них.
Элиты против силовиков
При этом и для ФСБ ситуация небезоблачна. При всем усилении силового блока российская система формально сохраняет довоенную институциональную конфигурацию. В ней по‑прежнему есть влиятельные технократы, во многом определяющие экономический курс, крупные корпорации, наполняющие бюджет, а также внутриполитический блок, расширивший свое влияние после перераспределения полномочий, ранее принадлежавших Дмитрию Козаку. Курс на тотальный цифровой контроль проводится без их согласия и зачастую вопреки их интересам.
Отсюда возникает ключевой вопрос: кто в итоге подчинит себе кого. Сопротивление внутри элиты подталкивает ФСБ к еще более жестким шагам. Любые публичные возражения со стороны лоялистов лишь стимулируют силовиков усиливать давление и ускорять перестройку системы под свои нужды. Логичный ответ на критику снизу — новые репрессивные меры.
Дальнейшее развитие событий зависит от того, приведет ли это к усилению внутриэлитного сопротивления и смогут ли силовые структуры его подавить. Ситуацию делает еще более неопределенной растущее сомнение в способности Владимира Путина управлять кризисом: он не предлагает понятного пути ни к миру, ни к победе, слабо ориентируется в происходящем и все меньше хочет вмешиваться в работу подчиненных структур.
Долгие годы главным ресурсом Путина воспринималась именно сила — способность выступать окончательным арбитром и гарантом устойчивости. Если этот образ размывается, он перестает быть полезным даже для силовиков. На этом фоне борьба за новую конфигурацию власти в воюющей России вступает в активную фазу.
