«Интернет — это уже базовая потребность». Как российские подростки живут в условиях блокировок и отключений связи

За последний год блокировки стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от того, что непонятно, какие сервисы заблокируют дальше; раздражает, что решения принимают люди, для которых интернет не играет такой роли, как для молодого поколения. Вводя ограничения, они, по ощущениям, только подрывают свой авторитет.

Во время сообщений о воздушной опасности мобильный интернет на улице просто перестает работать — невозможно связаться ни с кем. Я пользуюсь альтернативным мессенджером, который помечают как небезопасный, и это пугает, но пока он работает на улице, я продолжаю им пользоваться.

Приходится постоянно включать и выключать VPN: запустить его ради тиктока, отключить ради VK, снова включить для ютьюба. Это бесконечное переключение очень выматывает. К тому же начали блокировать и сами VPN, поэтому все время приходится искать новые.

Замедление и блокировка ютьюба сильно ударили по привычной жизни. Я на нем выросла, это главный источник информации, и когда все начало работать медленно, было ощущение, будто пытаются отнять часть моей жизни. Тем не менее я продолжаю смотреть ролики там и читать каналы в мессенджерах.

С музыкальными сервисами похожая история: исчезают отдельные треки из‑за ограничений, приходится искать их на других платформах. Раньше я пользовалась «Яндекс Музыкой», сейчас нередко перехожу на SoundCloud или думаю, как оплатить зарубежный сервис.

Иногда блокировки напрямую мешают учебе — особенно когда работают только «белые списки». Однажды у меня даже сайт «Решу ЕГЭ» не открывался.

Очень тяжело было, когда заблокировали Roblox. Для многих это просто игра, а для меня — способ социализации. Там у меня появились друзья, после блокировки нам пришлось уходить в переписку в мессенджере, а сама игра плохо работает даже с VPN.

При этом ощущение, что доступ к информации полностью закрыт, у меня не возникло. Наоборот, кажется, что в тех же иностранных соцсетях стало больше общения с людьми из других стран. Если раньше российское медиаполе было замкнуто на себе, то сейчас я вижу больше контента, например, из Франции и Нидерландов. Возможно, потому что люди сознательно чаще ищут зарубежные материалы. Сначала разные аудитории не очень понимали друг друга, сейчас больше разговоров о мире и попыток наладить диалог.

Обход блокировок для моего поколения — базовый навык. Все пользуются сторонними сервисами и не хотят переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, где будем общаться, если заблокируют вообще всё, — доходило до идей использовать для этого, например, Pinterest. Старшему поколению обычно проще смириться с доступными сервисами, чем тратить силы на обходы.

Не думаю, что мое окружение готово участвовать в акциях против блокировок. Обсуждать — да, но перейти к действиям — это уже другой уровень: начинает срабатывать страх за безопасность. Пока разговоры остаются разговорами, ощущения опасности нет.

В школе нас пока не заставляют переходить в «Макс», но есть опасение, что давление усилится при поступлении в вуз. Однажды мне уже пришлось установить это приложение, чтобы получить результаты олимпиады. Я указала там чужую фамилию, не дала доступ к контактам и сразу после получения результата всё удалила. Если придется снова им пользоваться, постараюсь минимизировать количество личных данных. Там есть стойкое ощущение небезопасности из‑за разговоров о возможной слежке.

Смотрю на новости о том, что могут полностью заблокировать VPN, и кажется, что дальше будет только сложнее. Если обходные пути станут недоступны, придется переходить на VK, обычные SMS и искать другие приложения. Это будет непривычно, но я уверена, что смогу адаптироваться.

Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь следить за разными медиа и тем, что происходит в мире. Люблю познавательный контент и уверена, что даже в нынешних условиях можно реализоваться — не вся журналистика связана с политикой.

При этом я думаю, что буду работать в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть привязанность к родной стране. Возможно, мысли о переезде появятся, если произойдет что‑то совсем серьезное, вроде глобального конфликта, но пока их нет. Ситуация тяжелая, но я чувствую, что могу к ней приспособиться. И для меня важно, что у меня появилась возможность об этом открыто сказать — обычно такой возможности нет.

Телеграм для меня сейчас — центр жизни: там и новости, и общение, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. При этом я не чувствую себя полностью отрезанным от интернета, потому что все уже освоили обходы — школьники, родители, учителя. Это стало частью повседневной рутины. Я даже думал поднять собственный сервер, чтобы не зависеть от посторонних, но руки пока не дошли.

Тем не менее блокировки ощущаются постоянно. Чтобы послушать музыку на недоступном в России сервисе, нужно сначала включить один сервер, потом другой. Затем нужно зайти в банковское приложение — и VPN приходится полностью отключать, потому что оно с ним не работает. В итоге все время находишься в дерганом состоянии.

С учебой тоже возникают сложности. У нас в городе интернет почти каждый день отключают, и в такие моменты не работает электронный дневник — он не входит в «белые списки». Бумажных дневников уже давно нет, и ты просто не можешь посмотреть домашнее задание. Мы переписываемся по урокам в школьных чатах в телеграме и там же смотрим расписание, но когда мессенджер начинает «падать», это сделать уже почти невозможно. В итоге можно получить плохую оценку только потому, что ты не узнал задание.

Особенно абсурдным кажется объяснение блокировок. Говорят, что все это делается ради борьбы с мошенниками и ради безопасности, но спустя какое‑то время в новостях пишут, что мошенники спокойно работают уже в «разрешенных» сервисах. Становится совсем непонятно, в чем тогда смысл. Добавляют напряжения высказывания местных чиновников в духе: «Вы сами виноваты, вы мало делаете для победы, поэтому свободного интернета не будет».

С одной стороны, ко всему привыкаешь и начинаешь относиться безразлично. С другой — каждый раз раздражаешься, когда приходится включать VPN и прокси просто ради того, чтобы написать кому‑то сообщение или поиграть.

Особенно тяжело осознавать, что нас постепенно отрезают от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса — сейчас с ним гораздо сложнее связаться. В такие моменты это уже не просто бытовые неудобства, а яркое ощущение изоляции.

Я слышал о призывах выйти на акции против блокировок в конце марта, но сам участвовать не собирался. Кажется, что многие испугались, и в итоге ничего не произошло. Мое окружение — в основном подростки до 18 лет. Они сидят в дискорде благодаря обходам, играют, общаются. Им не до политики. В целом есть ощущение, что все это «не про нас».

Больших планов на будущее я не строю. Заканчиваю 11‑й класс и хочу просто поступить хотя бы куда‑нибудь. Профессию выбрал прагматично — гидрометеорологию, потому что лучше всего знаю географию и информатику. Но все равно есть тревога, что из‑за льгот и квот, например для родственников участников боевых действий, можно просто не пройти конкурс.

После учебы собираюсь работать и зарабатывать, но не обязательно по специальности — хотелось бы развиваться в бизнесе, через связи. Про переезд раньше думал, например, в США. Сейчас максимум — Беларусь, потому что это дешевле и проще. Но в целом я бы остался в России: здесь язык, знакомые люди, понятные правила. За границей сложнее адаптироваться. Переезд стал бы вариантом только в том случае, если бы ограничения начали касаться лично меня — вроде статуса «иноагента» или подобных мер.

За последний год в стране стало заметно хуже, и кажется, что дальше будет только жестче. Пока не произойдет что‑то радикальное — сверху или снизу, — все так и продолжится. Люди, как будто, недовольны, обсуждают происходящее, но до реальных действий не доходят. Я их понимаю: всем просто страшно. Если представить, что VPN и прочие обходы полностью перестанут работать, это сильно изменит жизнь. Это будет уже не жизнь, а просто существование. Но, вероятно, и к этому люди тоже рано или поздно привыкнут.

Телеграм и другие привычные сервисы уже давно перестали быть чем‑то дополнительным — это минимум, которым многие пользуются каждый день. Поэтому особенно раздражает, когда для доступа к ним нужно постоянно что‑то включать и переключать, особенно вне дома.

Эмоционально все это вызывает и раздражение, и тревогу. Я много занимаюсь английским, стараюсь общаться с людьми из других стран. Когда они задают вопросы о том, что происходит в России, и я понимаю, что некоторые из них даже не знают, что такое VPN и зачем включать его почти для каждого приложения, становится странно и неловко.

За год ситуация явно ухудшилась. Особенно заметно это было, когда начали отключать мобильный интернет на улице: перестает работать всё, а не только отдельные приложения. Ты выходишь из дома — и у тебя просто нет связи. На простые действия стало уходить гораздо больше времени. У меня не всегда всё подключается с первого раза, приходится переходить, например, во VK, но не все мои знакомые представлены в других соцсетях, кроме телеграма. В итоге при любой прогулке нормальное общение может просто оборваться.

VPN и прочие обходные решения сами по себе тоже работают нестабильно. Иногда есть буквально одна свободная минутка, чтобы что‑то сделать, — запускаешь подключение, а оно не срабатывает ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.

При этом включение VPN стало полностью автоматическим действием. У меня он включается быстрым жестом, даже без входа в приложение. Я уже не замечаю, как это делаю: просто нажимаю — и всё. Для телеграма дополнительно появились прокси и разные серверы, и я действую по одной схеме: сначала проверяю, какой прокси «живой», если не подключается — отключаю его и запускаю VPN.

Эта автоматизация касается и игр. Мы с подругой раньше играли в Brawl Stars, но и ее отключили. На айфоне я специально прописала DNS‑сервер, и если хочется поиграть, по привычке захожу в настройки, включаю его и только потом запускаю игру.

Учебе блокировки очень мешают. На ютьюбе огромное количество обучающих роликов; я готовлюсь по обществознанию и английскому к олимпиадам и часто слушаю лекции фоном. Смотрю их обычно с планшета, а на нем всё либо грузится бесконечно долго, либо не грузится вовсе. В итоге приходится думать не о самих темах, а о том, как вообще до них добраться. На российских площадках типа рутьюба того, что мне нужно, просто нет.

Для отдыха я тоже в основном использую ютьюб: смотрю блоги, в том числе про путешествия. Еще люблю американский хоккей. Раньше русскоязычных трансляций почти не было, только записи, сейчас появились энтузиасты, которые перехватывают эфиры и переводят их на русский, так что смотреть стало проще — пусть и с задержкой.

Молодые в целом лучше разбираются в обходе блокировок, чем взрослые, но многое зависит от мотивации. Людям старшего поколения бывает тяжело даже с базовыми функциями смартфона, не говоря уже о прокси и серверах. Моей маме, например, нужно всё подробно показывать: я устанавливаю ей VPN, подключаю, объясняю. Среди сверстников почти все уже научились обходить блокировки: кто‑то пишет свои решения, кто‑то просто спрашивает советы у друзей. Взрослые не всегда готовы тратить на это силы и время, а если информация им действительно нужна, они обращаются к детям.

Если представить, что завтра перестанет работать вообще всё, это будет как страшный сон. Я даже не понимаю, как в таком случае продолжу общаться с некоторыми людьми. С кем‑то из Казахстана, условно, еще можно что‑то придумать, но как быть с друзьями из Англии?

Сложно сказать, станет ли обходить блокировки в будущем труднее. С одной стороны, могут заблокировать еще больше сервисов. С другой — наверняка появятся новые решения. Раньше про прокси почти никто не думал, а теперь они стали обычным инструментом. Главное, чтобы всегда находились люди, которые придумывают новые способы.

Про протесты против блокировок я слышала, но ни я, ни мои друзья участвовать не готовы. Нам здесь учиться, многим — жить дальше всю жизнь. Есть страх, что один поход на митинг может закрыть множество возможностей. Это очень пугает. Особенно когда видишь реальные истории ровесниц, которые после участия в акциях вынуждены уезжать и начинать всё сначала в другой стране.

Я рассматриваю учебу за рубежом, но бакалавриат хочу закончить в России. С детства есть желание пожить в другой стране: я учу языки, мне всегда было интересно, как это — жить по‑другому. При этом хотелось бы, чтобы здесь, в России, ситуация с интернетом и в целом в стране изменилась. Люди не могут спокойно относиться к войне, особенно когда туда уходят братья или отцы.

Снаружи всё это выглядит странно. Формально говорят о «внешних причинах» отключений, но по тому, какие именно сервисы и темы оказываются недоступны, становится ясно: цель — лишить людей возможности свободно обсуждать проблемы. Иногда я сижу и думаю: мне 18, я взрослею, а впереди все больше неизвестности. В шутку представляю, что через несколько лет будем общаться голубями. Потом возвращается мысль, что когда‑нибудь это все‑таки закончится.

В повседневности блокировки ощущаются очень сильно. За последнее время мне пришлось сменить множество VPN‑сервисов — один за другим просто перестают работать. Когда выходишь на улицу и хочешь включить музыку, внезапно выясняется, что нужных треков в российском стриминге нет. Чтобы их послушать, нужно запускать VPN, открывать ютьюб и держать экран активным. В итоге я стала реже слушать некоторых исполнителей — слишком утомительно каждый раз проделывать этот путь.

С общением пока удается более‑менее справляться. С кем‑то мы начали переписываться во VK, которым я раньше почти не пользовалась, — как зумер я просто не застала его «золотой век». Пришлось адаптироваться, хотя сама платформа мне не очень нравится: открываешь ленту — а там жесткий и странный контент.

Учеба тоже страдает. На уроках литературы онлайн‑книги часто просто не открываются, приходится идти в библиотеку и искать печатные издания. Это сильно замедляет учебный процесс и осложняет доступ к материалам.

Онлайн‑занятия практически посыпались. Преподаватели раньше часто занимались с учениками дополнительно через телеграм, бесплатно, по собственной инициативе. В какой‑то момент это стало невозможным: занятия отменялись, никто не понимал, через какую платформу созваниваться. Появлялись то одни приложения, то другие, непонятные мессенджеры. В итоге у нас теперь по три чата: в телеграме, WhatsApp и VK. Каждый раз, чтобы просто спросить домашку, приходится проверять, что из этого сейчас работает.

Я готовлюсь поступать на режиссуру и, когда получила список литературы, почти ничего не смогла найти в легальном электронном виде. Это зарубежные теоретики XX века — их нет ни в «Яндекс Книгах», ни в других доступных сервисах. Остаются маркетплейсы и барахолки с завышенными ценами. Недавно стало известно, что под вопросом оказывается и часть современной зарубежной прозы, которую я как раз хотела прочитать. И ты уже не понимаешь, успеешь ли купить нужное до того, как книги исчезнут из продажи.

По большей части я сижу на ютьюбе: смотрю комиков и блогеров. У многих из них сейчас только два пути — либо получить клеймо «иноагента», либо уйти на отечественную платформу. Последнюю я принципиально не смотрю, поэтому те, кто туда ушел, для меня просто исчезли.

У сверстников проблем с обходом блокировок почти нет. Кажется, что те, кто младше, разбираются еще лучше. Когда два года назад заблокировали тикток, нужно было ставить специальные модификации, и ребята помладше делали это без труда. Мы же часто помогаем преподавателям: устанавливаем им VPN, объясняем, как пользоваться.

У меня самой сначала был один популярный VPN, но в какой‑то момент он перестал работать. В тот день я заблудилась в городе: не могла открыть карты и написать родителям, пришлось идти в метро и ловить Wi‑Fi. После этого я решилась на более сложные шаги: меняла регион в App Store, пользовалась номером знакомой из другой страны, указывала чужой адрес. Скачивала новые VPN, которые какое‑то время работали, а потом тоже «падали». Сейчас у меня платная подписка, которой я делюсь с родителями; она пока держится, но серверы приходится постоянно менять.

Самое неприятное — ощущение, что для базовых вещей нужно всё время быть в напряжении. Еще несколько лет назад я не могла представить, что смартфон в любой момент может превратиться в «кирпич». Пугает мысль, что в какой‑то день могут отключить вообще всё.

Если VPN полностью перестанет работать, я не представляю, как жить дальше. Контент, который я получаю с его помощью, — это уже большая часть моей жизни. И не только у подростков так: это способ общаться, понимать, как живут в других странах, что происходит в мире. Без этого остаешься в маленьком замкнутом пространстве — дом, учеба и всё.

Если это все‑таки случится, скорее всего, большинство перейдет во VK. Очень не хочется, чтобы всех вынуждали уходить в «Макс» — для многих это уже воспринимается как крайний вариант.

В марте я слышала о протестах против блокировок. Преподавательница прямо говорила, что нам лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться как способ «отметить» участников. В моем окружении большинство — несовершеннолетние, и из‑за этого никто не готов рисковать. Я тоже, скорее всего, не пошла бы — из соображений безопасности, хотя иногда очень хочется высказаться. При этом я каждый день слышу вокруг недовольство, но у людей как будто не осталось веры в то, что протест может что‑то изменить.

Среди моих ровесников много скепсиса и даже агрессии. Часто слышу фразы вроде «опять либералы», «слишком „woke“» — и это говорят подростки. Я в такие моменты впадаю в ступор и не понимаю, что это — влияние родителей или усталость, которая превращается в цинизм и ненависть. В своей позиции я уверена: базовые права должны соблюдаться. Иногда пытаюсь спорить, но редко, потому что вижу — люди уже не готовы пересмотреть свое мнение.

Про будущее думать тяжело. Я всю жизнь провела в одном городе, в одной школе, среди одних и тех же людей, и теперь каждый день задаюсь вопросом, что делать дальше: рисковать и уезжать или оставаться. Просить совета у взрослых тоже не очень помогает — они жили в другое время и сами не знают, что сейчас посоветовать.

Об учебе за границей я думаю почти каждый день. Не только из‑за блокировок, но и из‑за общего чувства ограниченности: цензура в кино и литературе, запреты концертов, преследование неугодных. Кажется, что тебе не дают увидеть полную картину происходящего. В то же время трудно представить себя одной в другой стране. Иногда эмиграция кажется единственно верным выходом, иногда — просто романтизацией чужой жизни.

Помню, как в 2022 году я ругалась почти со всеми в переписке, мне было очень тяжело от осознания того, что происходит. Тогда казалось, что никто вокруг этого не хочет. Сейчас, после множества разговоров, я понимаю, что это не так, и это ощущение всё сильнее перевешивает любовь к тому, что я ценю в своей стране.

Сам факт, что нужно постоянно пользоваться VPN, у меня уже не вызывает сильных эмоций — это настолько затянулось, что воспринимается как норма. Но в быту это, конечно, мешает. VPN то не работает, то его приходится постоянно включать и выключать: зарубежные сайты без него не открываются, а какие‑то российские, наоборот, недоступны с включенным VPN.

Серьезных провалов в учебе из‑за блокировок у меня не было, но мелких ситуаций хватает. Недавно я списывал информатику: закинул задание в ChatGPT, он ответил, но не успел выдать код — соединение оборвалось из‑за VPN. Тогда я просто зашел в другую нейросеть, которая работает без обходов. Бывает, что не получается связаться с репетиторами, но иногда я и сам этим пользуюсь — делаю вид, что мессенджер не работает, и игнорирую их.

Нейросети, телеграм, ютьюб — это то, чем я активно пользуюсь. Видео нужно и для учебы, и для развлечения: пересматриваю, например, фильмы Marvel по хронологии. Иногда смотрю что‑то на «VK Видео» или нахожу через поиск браузера на других платформах. Сижу в иностранных соцсетях, читаю или смотрю, что там происходит. Книги предпочитаю в бумажном виде или в российских электронных сервисах.

Из обходных средств я использую только VPN. Друг недавно рассказывал про приложение‑клон популярного мессенджера, которое работает без обходов, но сам я пока не пробовал.

Кажется, что блокировки чаще всего обходят именно молодые. Кому‑то нужно общаться с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает на зарубежных платформах или в социальных сетях. Сейчас пользоваться VPN умеют почти все — без него сложно что‑то открыть, кроме некоторых игр.

Что будет дальше, не знаю. Появлялись слухи, что блокировку телеграма могут ослабить из‑за недовольства людей. Мне вообще кажется, что этот мессенджер — не та платформа, которая автоматически «подрывает» государственные ценности.

О митингах против блокировок я не слышал, мои друзья, кажется, тоже. Даже если бы услышал, вряд ли пошел бы. Во‑первых, родители, скорее всего, не отпустили бы. Во‑вторых, мне это не очень интересно, и я сомневаюсь, что один голос реально что‑то решит. К тому же странно выходить на улицу именно из‑за того или иного приложения, когда есть более серьезные проблемы. Хотя, возможно, с чего‑то начинать все‑таки нужно.

Политика меня вообще никогда особо не интересовала. Я понимаю, что многие считают безразличие плохим, но мне, честно говоря, всегда было всё равно. Вижу видео, где политики спорят, кричат друг на друга, обливают водой — и не понимаю, что это дает. Наверное, кто‑то должен этим заниматься, чтобы не было крайностей, как в тоталитарных режимах, но лично мне тема кажется скучной. Сейчас я сдаю ОГЭ по обществознанию, и политический блок — мой самый слабый.

В будущем хочу заняться бизнесом — с детства это решение не менялось. На деда, который занимается делом, всегда смотрел с уважением. Насколько сейчас в России легко вести бизнес, я пока не очень представляю, думаю, многое зависит от сферы: в каких‑то направлениях конкуренция уже огромная.

На бизнес блокировки влияют по‑разному. Где‑то, возможно, даже позитивно: когда уходят крупные международные бренды, для местных компаний открывается больше возможностей. Получится ли ими воспользоваться — уже вопрос к конкретным людям.

Тем, кто живет в России и зарабатывает на зарубежных платформах и приложениях, конечно, приходится тяжело. Когда понимаешь, что в любой момент бизнес может буквально перестать существовать из‑за очередной блокировки, это совсем неприятное чувство.

О переезде я серьезно не думал. Мне комфортно жить в Москве. Когда бывал за границей, иногда казалось, что там в чем‑то даже отстают: у нас можно заказать доставку посреди ночи, а где‑то — нет. Москва выглядит безопаснее и технологичнее многих европейских городов. Здесь мои друзья, родственники, понятная среда. Ну и просто город, на мой взгляд, очень красивый. Поэтому я не хотел бы жить где‑то еще.

Интересоваться политикой я начала еще до полномасштабной войны — следила за протестами, читала новости. Потом, когда начались боевые действия и усилились репрессии, поток шокирующих и болезненных новостей стал таким плотным, что я поняла: если продолжу погружаться в это без пауз, просто разрушу себя изнутри. У меня начались серьезные проблемы с психическим состоянием, диагностировали тяжелую депрессию.

Где‑то два года назад я перестала тратить эмоции на действия государства и ушла в своеобразное «информационное затворничество». Но даже на дистанции происходящее выглядит как абсурд. Блокировки вызывают у меня скорее нервный смех: с одной стороны, это было ожидаемо, с другой — до сих пор кажется неправдой. Мне 17, и я выросла в интернете: уже в начальной школе у меня был сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся жизнь завязана на приложения и соцсети, которые сейчас активно блокируют: телеграм, ютьюб и другие сервисы, у которых нет полноценных аналогов. Заблокировали даже крупный международный сайт по шахматам — и это воспринимается как карикатура.

Последние годы телеграмом в моем окружении пользовались буквально все — от друзей до бабушки. Старший брат живет в Швейцарии, и раньше мы спокойно созванивались по мессенджерам, сейчас приходится искать обходные пути: ставить прокси, использовать модифицированные клиенты, настраивать DNS‑серверы. При этом все понимают, что часть таких решений собирает и передает данные, но они всё равно кажутся безопаснее, чем некоторые российские платформы.

Еще пару лет назад я не знала, что такое прокси и DNS, а теперь всё это включаю на автомате. На ноутбуке у меня стоит программа, которая перенаправляет трафик ютьюба и дискорда в обход российских серверов. Это стало привычным фоном жизни.

Блокировки мешают и учиться, и отдыхать. Например, когда чат класса вели в телеграме, всё было удобно. Теперь основной канал общения — во VK, а созвоны с репетиторами пришлось переносить с дискорда на другие сервисы. Zoom еще как‑то справляется, но некоторые отечественные аналоги ужасно лагают, заниматься в них почти невозможно. Заблокировали популярный конструктор презентаций — пришлось срочно переучиваться и переходить на другие инструменты.

Сейчас я заканчиваю 11‑й класс, поэтому времени на развлечения мало. Утром иногда листаю тикток через отдельное обходное приложение, вечером — смотрю ролики на ютьюбе, для чего использую специальные программы. Даже чтобы поиграть в мобильную игру, нужен VPN.

Для моего поколения умение обходить блокировки — уже как умение пользоваться телефоном. Без этого большая часть интернета недоступна. Даже родители начинают разбираться, хотя некоторым взрослым просто лень: им проще согласиться на сомнительные аналоги, чем искать решения.

Я сомневаюсь, что государство остановится на уже введенных ограничениях: слишком много зарубежных сервисов еще не заблокировано. Складывается впечатление, что кто‑то буквально «вошел во вкус». Кажется, что шаг за шагом людям просто добавляют еще немного дискомфорта.

О призывах к протестам против блокировок я знаю, но доверия к отдельным анонимным инициативам у меня мало: когда звучат громкие заявления о «согласованных акциях», а потом выясняется, что это вовсе не так, все выглядит сомнительно. При этом на их фоне появляются другие, более прозрачные попытки согласовать публичные мероприятия, и это действительно вдохновляет. Мы с друзьями планировали выйти, если бы было ясно, что все согласовано и безопасно, но в итоге всё несколько раз переносили и фактически сорвали.

Я придерживаюсь либеральных взглядов, и многие мои друзья тоже. Это не столько интерес к политике, сколько желание сделать хоть что‑то, показать, что мы не согласны. Мы понимаем, что один митинг не изменит систему, но ощущение собственной гражданской позиции важно.

Будущего в России я для себя сейчас не вижу. Я очень люблю нашу культуру, язык, людей, но понимаю: если в ближайшее время ничего не изменится, построить нормальную жизнь здесь я вряд ли смогу. Я не хочу жертвовать своим будущим только ради того, что люблю страну. Одна я ничего не изменю, а люди в массе своей боятся — и это понятно, учитывая риски. Наши митинги — это не митинги в Европе.

Я планирую поступить в магистратуру в Европе и, возможно, остаться там надолго. Вернуться захотелось бы только в случае серьезных политических изменений. Я бы не стала называть нынешнюю систему полностью тоталитарной, но, кажется, мы все ближе подходим к этой границе.

Я хочу жить в свободной стране и не бояться лишнего слова. Не бояться просто обнять подругу на улице, чтобы это не было истолковано как «пропаганда». Всё это сильно бьет по ментальному здоровью, с которым у меня и без того есть проблемы.

Я учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя именно сейчас нужно строить планы на будущее. Часто нахожусь в моральном отчаянии и не чувствую безопасности. Иногда кажется, что проще выйти с одиночным пикетом и попасть под репрессии, чем продолжать жить в неопределенности — но я стараюсь отгонять такие мысли. Больше всего хочется, чтобы ситуация изменилась как можно скорее — чтобы люди начали искать и читать достоверную информацию, перестали закрывать глаза на происходящее.